Олег доу фотограф проекты

Обновлено: 07.07.2024

Олег Доу – псевдоним художника и фотографа Олега Дурягина.

Олег Доу совмещает в своих работах искусство художественной фотосъёмки и компьютерную графику. Особенность его работ состоит ещё и в постобработке: после печати, фотографии оформляются в пластификации Diasec. Благодаря такому оформлению работы приобретают особенную насыщенность, объём и глубину — эта особенность связана с тем, что при такой обработке, теряется дополнительный преломляющий и светоотражающий слой (стекло/воздух), чего нельзя добиться при обычном обрамлении.

Персональные выставки в Le Simoun Gallery, Париж (2006), MOMO & CO Gallery, Париж, Small&Co Gallery. Париж, Duncan Miller Gallery, Лос-Анджелес, Espace Art 22, Brussels (2007), Interalia Gallery, Сеул (2009), RTR Gallery, Париж (2010), Senda Gallery, Барселона (2011) и др.

Директор Мультимедиа Арт Музея ОЛЬГА СВИБЛОВА побеседовала с художником ОЛЕГОМ ДОУ о детских страхах, виртуальном мире и новых невербальных языках.

Ольга Свиблова: Олег, думаю, что справедливо будет начать с общего вопроса. Как у вас все начиналось, как вы стали художником?


Олег Доу: Уже в семь лет я знал, что буду художником. Моя мама художник, я часто наблюдал за ней в студии, где она работала со своими друзьями. Я сравнивал свои работы с работами этих взрослых художников. И это сравнение было, естественно, не в мою пользу. Ситуацию усугублял младший брат, который рисовал гораздо лучше меня. Это заставляло бесконечно работать над собой.


В результате я рисовал лучше всех в классе, но этого было недостаточно. Помню чувство неполноценности, которое я часто испытывал. Никогда не был доволен качеством, меня раздражали кривые линии, штриховка карандаша. Самым ужасным было несовершенство материалов, мне не удавалось добиться идеально ровных цветов и поверхностей. Я не мог полностью контролировать процесс, мешали законы физического мира, живые текстуры.



О.Д.: Ольга, мне, безусловно, льстит такое сравнение. По форме получается похожая история. Хотя, конечно, у нас с Родченко разные пути. Родченко интересовала реальность, я же к ней совершенно равнодушен. Единственное, что нас объединяет, — это отношение к фотографии как к материалу для дальнейшей работы. Кстати, в классической фотографии снимок становится конечным результатом работы фотографа, для меня же снимок — только самое ее начало. Поэтому я предпочитаю говорить о себе не как о фотографе, а как о художнике, а о фотографии как о медиа.



О.С.: Мне интересно, как появился тот Олег Доу, которого мы все знаем. Как родилась ваша первая серия портретов, которая высветила глаза, но спрятала от зрителя все остальное?


О.Д.: У нас дома были альбомы с классической живописью. Я любил их рассматривать, особенно мне нравились печальные, безбровые, бледные средневековые портреты. Кажется, что персонажи этих картин мертвые, на их лицах нет даже тени эмоции. Подобное меня всегда сильно вдохновляло, к этим образам я всегда стремился.

У меня была подруга, которая похожа на персонажа с такой картины. Когда у меня появилась камера, я решил сделать ее портрет. У этой девушки была неидеальная кожа, которую пришлось отретушировать на компьютере. Я не владел правильной техникой и сильно перестарался. Это было ошибкой, которая привела к интересным результатам. Я начал экспериментировать с этим приемом, что, в конечном счете, и привело к тому, что он стал ассоциироваться с моим именем.


О.С.: Олег, я слежу за вашей работой уже несколько лет, вижу, как вы эволюционируете. И так же точно эволюционирует мое восприятие. Сначала мне казалось, что ваши произведения работают только с поверхностью. Но постепенно, следя за вашими проектами, я поняла, что за этой поверхностью есть жизнь, а поверхность — это защита, которая оберегает то, что внутри.



О.Д.: Я довольно часто слышу мнение, что в моих работах есть некая преграда, которую я ставлю между работой и зрителем. Мне нравятся герметичные образы, самодостаточные. В новой серии параллельно с большими работами я выставляю детские портреты самого себя, сделанные из семейных снимков. Но и тут, хотя я показываю крайне личные вещи, они отделены от зрителя преградой. Образы личные, детские, но они не милые, скорее пугающие: зритель не сможет, да и не захочет к ним прикоснуться. Это детство, полное пугающих клоунов и чудовищ под кроватью.



О.С.: В этом проекте вы играете со своим собственным изображением и сами становитесь моделью для фотографии. Почему для вас важны именно детские фотографии, не чужие, как в некоторых ваших проектах, а ваши собственные?


О.Д.: В детстве я очень боялся фотографироваться, и часто сам процесс превращался в настоящее испытание. Никогда не нравилась постановочная съемка и то, что заставляли улыбаться, когда этого совсем не хотелось. Помню одну из таких съемок в детском саду. Мне было совсем не весело, на самих съемках была неприятная атмосфера. Мне дали страшную игрушку и заставили улыбаться. В итоге игрушку забрали, чтобы дать следующему по очереди, а на отпечатанном снимке получилась совсем не улыбка, а неестественное ее подобие.


На снимках я себе не нравился. В какой-то момент я просто перестал улыбаться. И даже до сих пор стараюсь не улыбаться на фотографиях. Тогда меня еще очень расстраивало, что другие дети на снимках получались счастливыми, и только я один выглядел недовольным и несчастным. Может быть, поэтому я и стал фотографом — это гарантирует, что я не попаду в объектив.


О.С: Это интересно, ведь получается, что вы сами пытались спрятаться от камер. Необычная фобия для фотографа. Американские аборигены испытывали сильный мистический страх, когда видели свое изображение на фотографиях. Как я понимаю, вас пугает не столько собственное изображение, сколько соучастие в процессе, где вы должны играть какую-то роль?


О.Д.: Да, во многом меня пугает, что фотография навязывает несвойственные человеку образы и роли. Возможно, поэтому я гораздо лучше отношусь к кадрам, где я не знаю, что меня снимают. При этом когда выступаю в роли фотографа, для меня крайне важен полный контроль над моделью. Это прозвучит довольно странно, но модель меня интересует только как оболочка. Более того, модель работает моим зеркалом, повторяя за мной выражения моего лица. То есть в какой-то мере все мои работы являются моими автопортретами. Часто возникает ситуация, что я мучаю модель, точно так же, как взрослые фотографы мучили меня в детстве. Когда я снимаю детей, мне за это стыдно. Есть в этом что-то от энтомологии.



О.С.: Но ведь ваши дети не плачут, так что все не так уж и страшно. В жизни должен быть и такой опыт, опыт позирования в темной студии, а не только опыт разглядывания прекрасных бабочек; иногда нужно и самому почувствовать себя такой бабочкой, попавшейся коллекционеру. Я все же хочу вернуться к вашему личному опыту. По всей видимости, у вас есть какое-то ощущение своего естественного положения в мире, которое эта ситуация неестественности позирования нарушает.


О.Д.: Многие из нас очень болезненно воспринимают свое изображение на фотографиях именно потому, что оно расходится с нашими собственными представлениями. Но я не воспринимаю фотографию как то, что фиксирует объективную реальность. Я, например, сейчас не испытываю никакой связи со своими детскими портретами, они отдалены от меня; возможно, именно поэтому я совершенно спокойно провожу над ними манипуляции.


О.С.: Мы сейчас с вами затронули проблему, понятную и знакомую каждому из тех, кто когда-либо видел себя на фотографии. Когда ты боишься видеть фотографии и тебе кажется, что фотография к тебе не имеет никакого отношения. Есть люди фотогеничные и нефотогеничные, но я думаю, что восприятие собственного образа не зависит от того, хорошо ты получаешься или нет. Оно зависит от наших отношений с нашим образом.


О.Д.: Тут мы можем вспомнить образы медийных персонажей, которые всегда ретушируются, всегда снимаются с определенных ракурсов. Я не понимаю, что это за отношения с собственным образом, когда это — улучшенная, измененная копия тебя. Меня волнуют такие образы, во многом я учусь у них. Хотелось бы, чтобы мои работы были максимально близки к кинематографу.



О.С.: Я впервые вижу, чтобы кто-то артикулировал и решал подобные проблемы через художественную практику, и это меня интригует и захватывает. Скажите, про какой кинематограф вы говорите и что вас в нем притягивает?


Я люблю, когда в кадре, казалось бы, ничего не происходит, но ты физически ощущаешь присутствие. Так в своих работах я пытаюсь воссоздать что-то подобное. Мы видим только персонажа, но я пытаюсь захватить и вовлечь в работу и самого зрителя, в глаза которого смотрит этот персонаж. В итоге должна получиться маленькая история, у каждого своя персональная. Я создаю мир, который живет по своим правилам и в котором может оказаться так, что пластик лучше бумаги, а синтетика лучше природы.




Я всегда интересовался подобными вещами, теми, которые сочетали что-то крайне манящее и отталкивающее. Получается, что и в своих работах я стараюсь воссоздать подобный конфликт. Мне, кстати, бывает стыдно за то, что я делаю, но само ощущение стыда доставляет мне удовлетворение.


Чужое лицо. Кадр из одноименного фильма Хироси Тэсигахары. 1966. © Teshigahara Productions, Tokyo Eiga Co Ltd


О.Д.: Я бы не сказал, что чувство тревоги сопровождает меня. Особенно в последние годы я ощущаю себя довольно гармонично. Но бывают моменты, когда я искусственным образом могу вызвать у себя негативные переживания, обычно по каким-то пустякам. Так вот, искажения, которые я вношу в свои детские портреты или в портреты взрослых моделей, в какой-то степени являются следствием этого. Причем я понимаю, что все довольно безопасно, поскольку происходит в виртуальном мире.


О.С.: Мне дико интересно, что вы сказали про виртуальный мир. Потому что, мне кажется, это главный ключ к пониманию художника Олега Доу. Мне кажется, что то, что вы воспроизводите, — это самоощущение и язык этого нового поколения, которое сейчас уже в пять лет знает, что такое компьютер и интернет. Мне интересно, что будет с этим поколением, ведь оно проводит половину своей жизни перед экраном, и зачастую эта жизнь становится реальнее реальной. Вы выбрали камеру и компьютер в качестве своих инструментов и в конечном итоге вы снова и снова оказываетесь перед экраном. Получается, что можно спрятаться не только за камерой, но и за экраном. Вы можете сказать, что виртуальная реальность для вас комфортнее, чем реальная?


О.Д.: По моим ощущениям, все-таки я предпочитаю жить реальной жизнью. Хотя, как и многие из моих друзей, я не выпускаю телефон из рук. Мне кажется, это больше связано с тем ритмом жизни и скоростью обмена информации, которую задают новые технологии. С точки зрения моей работы виртуальность, конечно, для меня более комфортна. Возможно, это позволяет мне внутренне оправдать какие-то свои художественные жесты. Как, например, режиссер, проливающий море крови на экране, не будет переживать, что в его фильме погибло много невинных людей.


О.С.: Но я никогда не чувствовала и не чувствую ваших персонажей как персонажей с явно негативной коннотацией. В них всегда есть дуалистическое начало: непонятно, существует ли этот персонаж на самом деле или это призрак. Все ваши персонажи предельно одиноки. Это является очень сильным элементом гипнотизма, который ощущаешь, глядя на ваши работы.


О.Д.: За последние годы я несколько раз читал, смотрел фильм или видел художественный проект, посвященный проблеме одиночества человека в современном мире. Я очень самодостаточный человек и не испытываю подобных чувств, я спокойно могу пойти один в кино или даже уехать в маленькое путешествие. Но я лично знаю людей, которые страдают от подобных ситуаций.


Правда, есть одна вещь, которая меня очень пугает. Она немного странная: у меня нет и не может быть никаких прямых доказательств того, что существуют другие сознания, вне меня. В данный момент, я вполне допускаю, что передо мной сидит Ольга Свиблова, но мне сложно представить, что с вашей стороны вы точно также сейчас смотрите на меня. Что вы являетесь самостоятельной личностью.


О.Д: Я думал о похожих вещах с точки зрения языков, ведь мы думаем не абстрактно, а на своем языке. Так вот, мне всегда было интересно, как тот или иной язык формирует наше миропонимание. Самыми загадочными для меня остаются китайцы и японцы. Ведь их система мышления отражает иероглифическую структуру языка.


Думаю, что-то похожее сейчас происходит в интернете. Сейчас все большее количество людей стали общаться посредством образов. Есть такая вещь как tumblr. Там вы смотрите dashboard — это бесконечная лента из изображений, которую вы можете модерировать, выбирая тех, чьи изображения попадают в эту ленту. Отдельно каждое изображение не несет ценности, но все вместе создают некий визуальный поток, который существует по определенным правилам.


Интересно, что вы заговорили о руках. Сейчас я планирую сделать несколько работ с руками в свою следующую серию. Вы меня подтолкнули к пониманию моего сегодняшнего интереса к руками и жестам.


О.Д.: Сейчас такие вещи развиваются очень быстро и, очевидно, не без урона для вербального. Но я не склонен драматизировать ситуацию, от слов в обозримом будущем отказаться у нас не получится. Более того, я почти уверен, что это даже в теории невозможно. В происходящем я вижу и много положительных моментов.

Художественная ситуация находится сейчас в тупике, мы снова и снова артикулируем одни и те же проблемы. Хочется верить, что тот язык, признаки зарождения которого сейчас можно увидеть в интернете, поможет выйти из этого тупика и откроет новые горизонты.

Олег Доу (р. 1983, Москва) - российский художник, работающий в различных медиа: от фотографии до фарфоровой скульптуры. Несмотря на различия в техниках создания работ, их объединяет очень высокое качество материалов и искренность. Творчество художника пронизано рефлексией на искусство и ощущение самого себя в нем. Олег Доу получил известность, благодаря портретным фотографиям, на которых главный акцент сделан на лицо модели.

Материал и его свойства играют очень важную роль в создании работ Олега Доу. Мне приходилось часто наблюдать, как люди, попадающие на выставку работ художника, сначала замирают и стоят неподвижно, рассматривая изображение, а затем начинают внимательно обходить работу кругом. Или, в случае, если это висящая на стене фотография, заглядывать за ее угол и изучать торцы. В подписях к работам можно прочитать: "лицевая сторона С-print с акриловым покрытием" или "Пластификация". C-print расшифровывается как Chromogenic print, то есть Хромогенный отпечаток . Отпечатанная фотография помещается на основу, а сверху закрепляется акриловым стеклом. Это довольно сложная техника, которая позволяет добиться эффекта, как будто изображение вплавлено в стекло, фотография утолщается, а рама для нее уже не нужна. Кроме того, Олег Доу использует для создания своих работ силикон, фарфор, мрамор, дерево, стекло, позолоту и другие материалы. Так получается, что при взгляде на работы художника, глаз не натыкается на шероховатости, которые могут быть связаны с выбором материалов, и зритель может сосредоточиться на том, что изображено.

Работы Олега Доу вызывают много противоречий. И не столько из-за их содержания, сколько из-за визуального образа, заставляющего смотрящего застыть перед собой и испытать самые неоднозначные чувства и эмоции. Я часто слышу очень разные отзывы о его работах. Люди проходили мимо портретов и говорили о том, что у них мурашки по телу от взгляда моделей. Однажды женщина даже спросила: "вы сидите к этой работе спиной весь день - вас это не пугает?". В то же время, другие останавливались и завороженно смотрели на портреты, пристально вглядываясь в лица. Кого-то интересовало, кто именно изображен, кто-то видел только отрешенный неземной образ. Бывало так, что работы Олега Доу на выставке вызывали недоумение. Скульптура на выставке Олега Доу "Мутант" была похожа на объект дизайна, но лишалась своей функции: от нее отходил электрический провод с розеткой, который не производил никаких действий при включении. Поэтому провод просто лежал рядом, но тем не менее, очень многие заинтригованные посетители подходили и вставляли его в ближайшую розетку.

Директор Мультимедиа Арт Музея ОЛЬГА СВИБЛОВА беседует с художником ОЛЕГОМ ДОУ о детских страхах, виртуальном мире и новых невербальных языках.




Ольга Свиблова: Олег, думаю, что справедливо будет начать с общего вопроса. Как у вас все начиналось, как вы стали художником?


Олег Доу: Уже в семь лет я знал, что буду художником. Моя мама художник, я часто наблюдал за ней в студии, где она работала со своими друзьями. Я сравнивал свои работы с работами этих взрослых художников. И это сравнение было, естественно, не в мою пользу. Ситуацию усугублял младший брат, который рисовал гораздо лучше меня. Это заставляло бесконечно работать над собой.


В результате я рисовал лучше всех в классе, но этого было недостаточно. Помню чувство неполноценности, которое я часто испытывал. Никогда не был доволен качеством, меня раздражали кривые линии, штриховка карандаша. Самым ужасным было несовершенство материалов, мне не удавалось добиться идеально ровных цветов и поверхностей. Я не мог полностью контролировать процесс, мешали законы физического мира, живые текстуры.



О.Д.:Ольга, мне, безусловно, льстит такое сравнение. По форме получается похожая история. Хотя, конечно, у нас с Родченко разные пути. Родченко интересовала реальность, я же к ней совершенно равнодушен. Единственное, что нас объединяет, — это отношение к фотографии как к материалу для дальнейшей работы. Кстати, в классической фотографии снимок становится конечным результатом работы фотографа, для меня же снимок — только самое ее начало. Поэтому я предпочитаю говорить о себе не как о фотографе, а как о художнике, а о фотографии как о медиа.



О.С.: Мне интересно, как появился тот Олег Доу, которого мы все знаем. Как родилась ваша первая серия портретов, которая высветила глаза, но спрятала от зрителя все остальное?


О.Д.: У нас дома были альбомы с классической живописью. Я любил их рассматривать, особенно мне нравились печальные, безбровые, бледные средневековые портреты. Кажется, что персонажи этих картин мертвые, на их лицах нет даже тени эмоции. Подобное меня всегда сильно вдохновляло, к этим образам я всегда стремился.

У меня была подруга, которая похожа на персонажа с такой картины. Когда у меня появилась камера, я решил сделать ее портрет. У этой девушки была неидеальная кожа, которую пришлось отретушировать на компьютере. Я не владел правильной техникой и сильно перестарался. Это было ошибкой, которая привела к интересным результатам. Я начал экспериментировать с этим приемом, что, в конечном счете, и привело к тому, что он стал ассоциироваться с моим именем.


О.С.: Олег, я слежу за вашей работой уже несколько лет, вижу, как вы эволюционируете. И так же точно эволюционирует мое восприятие. Сначала мне казалось, что ваши произведения работают только с поверхностью. Но постепенно, следя за вашими проектами, я поняла, что за этой поверхностью есть жизнь, а поверхность — это защита, которая оберегает то, что внутри.



О.Д.:Я довольно часто слышу мнение, что в моих работах есть некая преграда, которую я ставлю между работой и зрителем. Мне нравятся герметичные образы, самодостаточные. В новой серии параллельно с большими работами я выставляю детские портреты самого себя, сделанные из семейных снимков. Но и тут, хотя я показываю крайне личные вещи, они отделены от зрителя преградой. Образы личные, детские, но они не милые, скорее пугающие: зритель не сможет, да и не захочет к ним прикоснуться. Это детство, полное пугающих клоунов и чудовищ под кроватью.



О.С.: В этом проекте вы играете со своим собственным изображением и сами становитесь моделью для фотографии. Почему для вас важны именно детские фотографии, не чужие, как в некоторых ваших проектах, а ваши собственные?


О.Д.:В детстве я очень боялся фотографироваться, и часто сам процесс превращался в настоящее испытание. Никогда не нравилась постановочная съемка и то, что заставляли улыбаться, когда этого совсем не хотелось. Помню одну из таких съемок в детском саду. Мне было совсем не весело, на самих съемках была неприятная атмосфера. Мне дали страшную игрушку и заставили улыбаться. В итоге игрушку забрали, чтобы дать следующему по очереди, а на отпечатанном снимке получилась совсем не улыбка, а неестественное ее подобие.


На снимках я себе не нравился. В какой-то момент я просто перестал улыбаться. И даже до сих пор стараюсь не улыбаться на фотографиях. Тогда меня еще очень расстраивало, что другие дети на снимках получались счастливыми, и только я один выглядел недовольным и несчастным. Может быть, поэтому я и стал фотографом — это гарантирует, что я не попаду в объектив.



О.С: Это интересно, ведь получается, что вы сами пытались спрятаться от камер. Необычная фобия для фотографа. Американские аборигены испытывали сильный мистический страх, когда видели свое изображение на фотографиях. Как я понимаю, вас пугает не столько собственное изображение, сколько соучастие в процессе, где вы должны играть какую-то роль?


О.Д.: Да, во многом меня пугает, что фотография навязывает несвойственные человеку образы и роли. Возможно, поэтому я гораздо лучше отношусь к кадрам, где я не знаю, что меня снимают. При этом когда выступаю в роли фотографа, для меня крайне важен полный контроль над моделью. Это прозвучит довольно странно, но модель меня интересует только как оболочка. Более того, модель работает моим зеркалом, повторяя за мной выражения моего лица. То есть в какой-то мере все мои работы являются моими автопортретами. Часто возникает ситуация, что я мучаю модель, точно так же, как взрослые фотографы мучили меня в детстве. Когда я снимаю детей, мне за это стыдно. Есть в этом что-то от энтомологии.



О.С.: Но ведь ваши дети не плачут, так что все не так уж и страшно. В жизни должен быть и такой опыт, опыт позирования в темной студии, а не только опыт разглядывания прекрасных бабочек; иногда нужно и самому почувствовать себя такой бабочкой, попавшейся коллекционеру. Я все же хочу вернуться к вашему личному опыту. По всей видимости, у вас есть какое-то ощущение своего естественного положения в мире, которое эта ситуация неестественности позирования нарушает.


О.Д.:Многие из нас очень болезненно воспринимают свое изображение на фотографиях именно потому, что оно расходится с нашими собственными представлениями. Но я не воспринимаю фотографию как то, что фиксирует объективную реальность. Я, например, сейчас не испытываю никакой связи со своими детскими портретами, они отдалены от меня; возможно, именно поэтому я совершенно спокойно провожу над ними манипуляции.



О.С.: Мы сейчас с вами затронули проблему, понятную и знакомую каждому из тех, кто когда-либо видел себя на фотографии. Когда ты боишься видеть фотографии и тебе кажется, что фотография к тебе не имеет никакого отношения. Есть люди фотогеничные и нефотогеничные, но я думаю, что восприятие собственного образа не зависит от того, хорошо ты получаешься или нет. Оно зависит от наших отношений с нашим образом.


О.Д.: Тут мы можем вспомнить образы медийных персонажей, которые всегда ретушируются, всегда снимаются с определенных ракурсов. Я не понимаю, что это за отношения с собственным образом, когда это — улучшенная, измененная копия тебя. Меня волнуют такие образы, во многом я учусь у них. Хотелось бы, чтобы мои работы были максимально близки к кинематографу.



О.С.: Я впервые вижу, чтобы кто-то артикулировал и решал подобные проблемы через художественную практику, и это меня интригует и захватывает. Скажите, про какой кинематограф вы говорите и что вас в нем притягивает?


Я люблю, когда в кадре, казалось бы, ничего не происходит, но ты физически ощущаешь присутствие. Так в своих работах я пытаюсь воссоздать что-то подобное. Мы видим только персонажа, но я пытаюсь захватить и вовлечь в работу и самого зрителя, в глаза которого смотрит этот персонаж. В итоге должна получиться маленькая история, у каждого своя персональная. Я создаю мир, который живет по своим правилам и в котором может оказаться так, что пластик лучше бумаги, а синтетика лучше природы.




Я всегда интересовался подобными вещами, теми, которые сочетали что-то крайне манящее и отталкивающее. Получается, что и в своих работах я стараюсь воссоздать подобный конфликт. Мне, кстати, бывает стыдно за то, что я делаю, но само ощущение стыда доставляет мне удовлетворение.


Чужое лицо. Кадр из одноименного фильма Хироси Тэсигахары. 1966. © Teshigahara Productions, Tokyo Eiga Co Ltd



О.Д.: Я бы не сказал, что чувство тревоги сопровождает меня. Особенно в последние годы я ощущаю себя довольно гармонично. Но бывают моменты, когда я искусственным образом могу вызвать у себя негативные переживания, обычно по каким-то пустякам. Так вот, искажения, которые я вношу в свои детские портреты или в портреты взрослых моделей, в какой-то степени являются следствием этого. Причем я понимаю, что все довольно безопасно, поскольку происходит в виртуальном мире.



О.С.: Мне дико интересно, что вы сказали про виртуальный мир. Потому что, мне кажется, это главный ключ к пониманию художника Олега Доу. Мне кажется, что то, что вы воспроизводите, — это самоощущение и язык этого нового поколения, которое сейчас уже в пять лет знает, что такое компьютер и интернет. Мне интересно, что будет с этим поколением, ведь оно проводит половину своей жизни перед экраном, и зачастую эта жизнь становится реальнее реальной. Вы выбрали камеру и компьютер в качестве своих инструментов и в конечном итоге вы снова и снова оказываетесь перед экраном. Получается, что можно спрятаться не только за камерой, но и за экраном. Вы можете сказать, что виртуальная реальность для вас комфортнее, чем реальная?


О.Д.: По моим ощущениям, все-таки я предпочитаю жить реальной жизнью. Хотя, как и многие из моих друзей, я не выпускаю телефон из рук. Мне кажется, это больше связано с тем ритмом жизни и скоростью обмена информации, которую задают новые технологии. С точки зрения моей работы виртуальность, конечно, для меня более комфортна. Возможно, это позволяет мне внутренне оправдать какие-то свои художественные жесты. Как, например, режиссер, проливающий море крови на экране, не будет переживать, что в его фильме погибло много невинных людей.



О.С.: Но я никогда не чувствовала и не чувствую ваших персонажей как персонажей с явно негативной коннотацией. В них всегда есть дуалистическое начало: непонятно, существует ли этот персонаж на самом деле или это призрак. Все ваши персонажи предельно одиноки. Это является очень сильным элементом гипнотизма, который ощущаешь, глядя на ваши работы.


О.Д.:За последние годы я несколько раз читал, смотрел фильм или видел художественный проект, посвященный проблеме одиночества человека в современном мире. Я очень самодостаточный человек и не испытываю подобных чувств, я спокойно могу пойти один в кино или даже уехать в маленькое путешествие. Но я лично знаю людей, которые страдают от подобных ситуаций.


Правда, есть одна вещь, которая меня очень пугает. Она немного странная: у меня нет и не может быть никаких прямых доказательств того, что существуют другие сознания, вне меня. В данный момент, я вполне допускаю, что передо мной сидит Ольга Свиблова, но мне сложно представить, что с вашей стороны вы точно также сейчас смотрите на меня. Что вы являетесь самостоятельной личностью.



О.Д:Я думал о похожих вещах с точки зрения языков, ведь мы думаем не абстрактно, а на своем языке. Так вот, мне всегда было интересно, как тот или иной язык формирует наше миропонимание. Самыми загадочными для меня остаются китайцы и японцы. Ведь их система мышления отражает иероглифическую структуру языка.


Думаю, что-то похожее сейчас происходит в интернете. Сейчас все большее количество людей стали общаться посредством образов. Есть такая вещь как tumblr. Там вы смотрите dashboard — это бесконечная лента из изображений, которую вы можете модерировать, выбирая тех, чьи изображения попадают в эту ленту. Отдельно каждое изображение не несет ценности, но все вместе создают некий визуальный поток, который существует по определенным правилам.



Интересно, что вы заговорили о руках. Сейчас я планирую сделать несколько работ с руками в свою следующую серию. Вы меня подтолкнули к пониманию моего сегодняшнего интереса к руками и жестам.



О.Д.: Сейчас такие вещи развиваются очень быстро и, очевидно, не без урона для вербального. Но я не склонен драматизировать ситуацию, от слов в обозримом будущем отказаться у нас не получится. Более того, я почти уверен, что это даже в теории невозможно. В происходящем я вижу и много положительных моментов.


Художественная ситуация находится сейчас в тупике, мы снова и снова артикулируем одни и те же проблемы. Хочется верить, что тот язык, признаки зарождения которого сейчас можно увидеть в интернете, поможет выйти из этого тупика и откроет новые горизонты.

Читайте также: