Сочинение маркиза де кюстина

Обновлено: 17.07.2024

Уже на Петербургском рейде проницательный маркиз многое понял, но, как и положено в рамках европейской политкорректности, сделал вид, что не понимает.

Вот-вот, главное - не поддаваться… этому странному чувству…

Сравнивая Европу и Россию, проницательный маркиз о климате и географии не забывает никогда (вот бы еще и сами русские об этом помнили).
Конечно, с точки зрения маркиза всё, что мы, русские, творим, это жалкое подражание Западу, но…

Только одно уточнение: сначала возникает уважение, а потом уже появляется страх – сиречь фобия.
Боится – значит, уважает…

Важно, что русских подобные мысли не посещают. О квартале вокруг Дворцовой площади де Кюстин, пораженный его размахом, пишет:

Лукавит наш маркиз.
Да, на единицу труда мы получаем гораздо меньше продукта, нежели европейцы. Изрядная доля наших усилий уходит на то, чтобы коротким летом восстановить разрушенное длинной зимой, и поэтому мы действительно напоминаем белку в колесе.
Но при этом мы создали великую державу, вызывающую у него страх. И он просто жаждет увидеть людей, которые на это способны.

Размышляя о подобных вещах, Лев Николаевич Толстой, описывая душевное состояние одного из своих героев, весьма рельефно обозначил это

Речь идет о небывало быстром восстановлении Зимнего дворца после пожара.

И чем больше маркиз восторгается Россией, тем чаще повторяет он в своей книге, голословные русофобские мантры: деспотизм, тирания, рабы, подражатели. Дескать, и благородство наше, и вежливость, и гостеприимство – все это притворное, фальшивое. Вот только камлания эти повисают в воздухе. Нет не только аргументов, но по большей части нет даже иллюстраций.
Зато на каждом шагу мы встречаем откровенные самоопровержения:

Во как!
Получается, именно в России сохранилось, по мнению маркиза, истинное благородство, которое в современной ему Франции уже убито примитивным меркантилизмом.

Оказывается, именно в России можно найти настоящий вкус, а в постреволюционной Франции уже царит дешевая буржуазная безвкусица.

В июне 1839 г. А. И. Тургенев из Киссингена сообщал кн. П. А. Вяземскому, что в Россию отправляется их общий знакомый, маркиз де-Кюстин, известный французский путешественник и лите­ратор. Поручая знатного туриста попечительству друга, Тургенев просил его рекомендовать Кюстина также кн. В. Ф. Одоевскому, Чаадаеву и другим выдающимся представителям мыслящей Рос­сии. (Остафьевский архив, т. IV, с. 79. )

Кажется, Кюстин на первых порах не нуждался в покрови­тельстве и рекомендациях. Его имя должно было быть хорошо известно в России. Зловещий призрак революции, постоянно ме­рещившийся николаевскому двору, возрождал имена деда и отца Кюстина, сложивших головы на гильотине Робеспьера. Астольф де-Кюстин родился в Нидервиллере 18 марта 1790 г. под грохот раскатов Великой французской революции. При первых ее ударах семья рассеялась. Мать Кюстина, Дельфина де-Сабран, женщина редкой красоты и большого ума, укрылась с сыном в уединен­ной нормандской деревне, где вела скромную и замкнутую жизнь. Г-жа де-Сабран, мать ее, эмигрировала ко двору прусского короля. Дед, знаменитый генерал, Адам-Филипп де-Кюстин, во главе Рейн­ской армии теснил пруссаков. И, наконец, отец, молодой двадцати­двухлетний дипломат, тогда же назначен был правительством Людовика XVI послом к герцогу Брауншвейгскому. Он имел поруче­ние отклонить герцога от участия в создании коалиционной армии, предназначенной к подавлению революции. Тогда еще роялисты надеялись, что без иностранного вмешательства революция скорее и легче сама себя изживет. Юный Кюстин явился слишком поздно, тогда уже, когда герцог дал свое согласие. С тою же целью Кюстин отправлен был в Пруссию, где встретил свою тещу. Она тщетно пыта­лась удержать зятя от возвращения во Францию, куда он собирался, дабы дать отчет в выполнении возложенных на него пору­чений. Опасность была сама собой очевидна. Новоявленные эми­грантские кликуши предвещали Кюстину насильственную смерть в случае возвращения в революционную Францию. Кюстин не послу­шал их. Но, вернувшись на родину, он скоро убедился, что в развер­тывающихся политических событиях для него уже нет места, нет роли. Он присоединился к армии отца, который штурмовал Шпейер и Вормс, Майнц и Франкфурт.

Однако блестящие победы перемежались с поражениями. Пруссаки заставили генерала Кюстина очистить Майнцкую кре­пость. Тогда Конвентом он был отозван в Париж и заключен в тюрьму по обвинению в государственной измене. Сын, не желая оставлять опального полководца, вместе с ним покинул армию. Поспешила в Париж и Дельфина Кюстин, поручив ребенка попе­чениям старой няни. Вопреки вражде, существовавшей между свекром и ее семьей, не хотевшей простить генералу службу его революции, маркиза де-Кюстин проявила колоссальную, не женскую энергию, стараясь спасти осужденного. Но все было тщетно. 28 августа 1793 г. нож гильотины опустился над склоненной головой генерала Кюстина.

Незадолго перед его казнью сын, исполняя последний завет отца, составил и отпечатал оправдание генерала, которое расклеил на стенах Парижа. Этим навлек он на себя гнев правительства, вскоре был заключен в тюрьму и в январе 1794 г. взошел на эшафот. Маркиза Дельфина де-Кюстин также перенесла тюремное заключение. Но судьба пощадила ее, и она удалилась в Лотарингию, посвятив себя воспитанию сына.

В этих салонах Кюстин встречался и с приезжими из России Ал. Тургеневым, Вяземским, Гречем и др. Таким образом, в русском обществе имя его, известное по литературе, облекалось живой плотью знакомого человека, человека большого ума, яркого, остроумного и бесконечно милого и любезного.

Политическая физиономия Кюстина также не представляла ничего загадочного. Маркиз Астольф де-Кюстин, обломок старин­ной аристократической фамилии, являлся страстным клерикалом и убежденным консерватором, что отлично было известно русскому двору. Впоследствии, издавая свою книгу о России, он предварял читателя, что отправлялся в Россию в надежде найти там аргументы против представительного правления. И эта цель, которая влекла талантливого туриста в далекую страну, если и не была известна русскому правительству, то, во всяком случае, легко могла быть угадана.

)Теперь, с приездом Кюстина, заведомо намеревавшегося впо­следствии описать свое путешествие, открывался, как казалось, единственный и идеальнейший случай пропеть себе хвалебный гимн, да еще устами иностранца, талантливого писателя, пользую­щегося широкой известностью на родине. Конечно, этими и только этими надеждами объясняется внимательный прием, который Кюстин встретил при императорском дворе, ласки и конфиденциальные беседы Николая I, угодливость и расшаркивание русских вельмож.

Прежде всего приняты были все возможные оградительные меры. Немедленно последовало запрещение упоминать о книге Кюстина в печати. Книгопродавцы, выписавшие ее в Россию, полу­чили приказание вернуть все экземпляры за границу. Но эти запреты вряд ли имели успех. Книга обильно протекала в Россию нелегаль­ными путями.

Если это и анекдот, то уж никак не случайный. Подобные рассказы распространялись, несомненно, нарочито и вполне созна­тельно, с тем, чтобы засвидетельствовать перед обществу отно­шение самодержца к книге Кюстина. Вот, мол, император в этой книге не нашел ничего заслуживающего внимания, исключая заме­чания автора о царском корсете. Отсюда почтенным читателям уже самим предоставлялось судить о достоинствах этой книги.

В условиях николаевского режима, в условиях задушенного слова, притуплённой мысли и раболепного обскурантизма проник­новение подобной книги было явлением настолько необычайным, настолько крупным, что не могло быть обойдено молчанием. На мгновение те, против кого были направлены откровения Кюстина, почувствовали себя в положении людей, в доме которых подземным толчком сломало наружную стену. И вот внезапно их интимная жизнь, семейные дрязги и ссоры, обыкновенно столь ревниво оберегаемые от постороннего взора, стали достоянием улицы.

Подобное разноречие в отзывах одних и тех же лиц, конечно, не должно нас удивлять. Прежде всего, совершенно очевидно, что гласное изъявление похвалы Кюстину было немыслимо в условиях николаевского режима. Но и помимо того у этих людей, смотрев­ших на книгу Кюстина под определенным углом зрения и воспри­нимавших ее сквозь призму своей классовой идеологии, неизбежно должно было создаться двойственное отношение к произведению Кюстина.

Если для русских читателей книга Кюстина явилась своего рода зеркалом, в котором они, волнуемые противоречивыми чув­ствами, узнавали себя, то для Европы это произведение во многих отношениях сыграло роль ключа к загадочному шифру, ключа к уразумению многих сторон и явлений таинственной страны, упрямо продвигавшейся к первому пульту европейского концерта.

По всему этому естественно, что на долю мемуаров Кюстина выпал редкий успех. Выдержавшая множество изданий во Франции, книга тогда же была переведена на все важнейшие европейские языки, в каждой стране опять-таки потребовав по нескольку из­даний.

Но и в отдельных подробностях Кюстин обнаруживал подчас слишком большую поспешность и непродуманность. Так, он совер­шенно не понял значения двух крупнейших явлений предшество­вавшего времени: литературной деятельности Пушкина и восстания декабристов. С такой же легкостью Кюстин повторил довольно распространенную в западноевропейской публицистике мысль о том, что русская культура не более как внешний лоск, едва при­крывающий варварство, что истинная цивилизация чужда русским, ограничивающимся поверхностным усвоением того, что выработано в области культуры европейской наукой. Более чем сомнительны замечания Кюстина по поводу характера русских мятежников, методическую жестокость которых он противопоставляет преходя­щему революционному исступлению своих соотечественников. Многие заключения его весьма смелы и любопытны, но не менее того спорны, подобно замечанию насчет того, что прославлен­ные русские кутежи являлись лишь одной из форм выражения общественного протеста против правительственного деспотизма.

Подобных ошибочных либо спорных суждений много рассеяно в книге Кюстина. Но все эти ошибки, допущенные автором либо по незнанию, либо в пылу обличительного задора, конечно, ни в ка­кой мере не умаляют значения книги. За увлекательными, яркими и художественными страницами ее мы ясно и отчетливо видим лицо эпохи.

После своего коротенького предисловия Греч сразу приступает к делу. Он на первой же странице заявляет, что книга Кюстина есть собрание ошибок, неточностей, противоречий, лжи и клеветы, что Кюстин судит о России с таким же правом, как глухонемой об оперном представлении. Греч не может опровергать все измышле­ния Кюстина, так как для этого пришлось бы написать столько же, сколько написал сам Кюстин. Поэтому он остановится лишь на самом важном. Он собрал в Париже порочащие Кюстина сведе­ния, но не хочет приводить их: у него нет намерения прибегать к таким неэтичным-полемическим приемам, он будет говорить только о книге Кюстина, и сказанного вполне достаточно для того, чтобы каждому стала ясна истинная физиономия ее автора.

Чрезмерная обидчивость Кюстина на порядки в русской таможне свидетельствует о некоторой нечистоте его помыслов, так как в приеме Кюстина нет ничего необыкновенного. Греч сам по приезде в Вену дожен был подвергаться тем же формальностям, каким подвергался Кюстин, и не нашел в этом ничего особенного. По сло­вам Греча, вся история с постройкой Зимнего дворца, рассказан­ная Кюстином, сплошная ложь. Ни один человек не погиб. Русскому человеку вообще не страшна резкая перемена температуры, он привык к ней: известно, что у русских в обычае из бани бросаться на снег. Этим они закаляют свое здоровье, и уж никакая резкая смена тепла и холода не может быть для них опасна. Конечно, иностранец бы этого не выдержал, но русские достаточно вынос­ливы.

По словам Греча, ничто не может быть выше русского прави­тельства и русской системы управления. Личность каждого живу­щего в России вполне обеспечена. Высшее управление полицией поручено людям, пользующимся доверием императора и уважением всей страны. Представители низшей полиции также окружены все­общим почетом и любовью. Свобода выражения мнений предостав­лена в России каждому, и если цензура существует, то она учреж­дена исключительно в интересах самих подданных императора. Кроме того, ехидствует Греч, иностранцы пишут о России так много вздора, что цензура становится совершенно необходимой. Вообще, в России думают и говорят не менее свободно, чем в Париже, Берлине и Лондоне. Русское правительство всегда дейст­вует безупречно. Кюстин обвиняет его в жестокости по отношению к Лермонтову, высланному на Кавказ за стихи на смерть Пушкина. Греч утверждает, что ссылка эта послужила лишь на пользу поэту, так как на Кавказе дарование Лермонтова развернулось во всей широте.

Вторая книжка Толстого направлена одновременно против Кюстина и других антирусских писателей. Она содержит ряд чрезвычайно скучных и вялых обвинений Кюстина в лицемерии, лживости, неблагодарности и пр., обвинений к тому же совершенно голословных. Толстой в этой книге беспрестанно признается в любви к Франции, которую не только он, но и вся Россия весьма ценит, несмотря на многие отрицательные стороны ее. А вот Кюстин не оценил России и* произнес над ней свой суровый приговор на осно­вании мимолетных впечатлений. Кюстину следовало бы обратить внимание на то хорошее, что привлекает любовь к России всех иностранцев, если они не заражены предвзятыми убеждениями.

Лабенский начинает с утверждения, что в настоящее время о России слишком много говорят в Европе. Непрекращающиеся обвинения России в подготовке нашествия на Европу привлекают к ней всеобщее внимание и во многих порождают ненависть. Один из таких ненавистников - Кюстин. Он сам признается, что все пред­шествующие описания России были слишком снисходительны к ней, его же задача - показать Россию без всяких прикрас и от­крыть глаза на нее тем, кто еще сомневается в истинных наме­рениях этой страны. Спорить с Кюстином бесполезно. Гораздо лучше можно доказать ошибочность его представлений о России анализом его метода. Кюстин слишком злоупотребляет обобще­ниями. Отдельные впечатления, всегда отрывочные и поверх­ностные, дают ему совершенно недостаточный материал для тех выводов, которые он так уверенно и непогрешимо изрекает. Кюстин-Цезарь путешественник: он приехал, увидел и узнал. Страсть к обобщениям создает у Кюстина заранее выработанный критерий оценки всего происходящего вокруг него. Кюстин, по словам Лабенского, привез с собою Россию в портфеле; ему достаточно было лишь пароходных впечатлений и разговора с кн. Козловским, чтобы создать раз навсегда определенный и неизменный взгляд на Россию. Такой метод мышления заставляет Лабенского упрек­нуть Кюстина в излишней поэтичности миросозерцания; перелом его политических воззрений, происшедший в нем за время пре­бывания в России, есть процесс скорее поэтического, чем логи­ческого порядка.

Постоянное стремление к обобщениям приводит Кюстина к мно­гочисленным противоречиям, которые становятся настолько очевид­ными, что не могут быть не замечены самим автором. Дело не в противоречиях, говорит Лабенский, ибо все в мире полно контрастов. Противоречивы, в сущности, не факты, а комментарии к ним, и боль­ше всего люди становятся непоследовательными тогда, когда они начинают непоследовательно объяснять противоречия. Россия полна ими, с этим вполне соглашается Лабенский, но вся беда в том, что Кюстин видит лишь дурные стороны, не замечая светлых. Вслед­ствие этого Кюстин, часто угадывая совершенную правду, не в состоянии осознать и понять отмечаемого им явления в целом. Правда Кюстина иногда сурова и жестока, и мы, говорит Лабенский, можем быть только благодарны Кюстину за нее. Но это относится лишь к частности, а отнюдь не ко всему целому. Одно замечание Кюстина особенно понравилось Лабенскому: в России отсутствует общественное правосознание, оно заменяется дисциплиной. Это, вполне справедливо отмеченное, по мнению Лабенского, качество лишает все славянские народы политической мощи. И если Россия все же никоим образом не является политически слабой страной, то это объясняется только тем, что в ней отсутствие пра­вового самосознания у масс заменяется инстинктивной, привыч­ной, почти суеверной любовью к правительству. У образованных же людей эта любовь вполне сознательна и логически обоснована.

В своей книге Кюстин очень часто прибегает к историческим справкам и параллелям. Прием этот, говорит Лабенский, не слишком надежен, ибо ведь история похожа на Библию: всяк видит в ней то, что хочет.

Таково общее содержание книги Лабенского. В заключение он не совсем удачно и в некотором противоречии с общим серьезным тоном своей книги, далеким от всякой звонкости и хлесткости, сравнивает книгу Кюстина со сказками Шахерезады и утверждает, что фактическое опровержение ее и неуместно, и невозможно.

Такова литературная судьба книги Кюстина. Ее история есть история императорской России. Бранью, клеветой, издеватель­ством встретили ее защитники трона, и глубоко взволновала она тех, кто стоял в другом лагере. Время давно уже похорони­ло злобу и сочувствие тех и других. Книга превратилась в вполне исторический документ. Но ядовитая насмешка и негодующая взволнованность лукавого французского маркиза и до сих пор не утратили ни своей силы, ни своего впечатляющего действия.

"Каждый, познакомившийся с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране. Всегда полезно знать, что существует на свете государство, в котором немыслимо счастье, ибо по самой своей природе человек не может быть счастлив без свободы" (Астольф де Кюстрин)

Первым русским откликом на книгу Кюстина следует считать донесение того же Толстого-- с 1837 г. тайного агента III Отделения в Париже -- шефу жандармов А. X. Бенкендорфу от 27 мая / 8 июня 1843 г. Сообщив, что 8/ао мая (то есть ровно через неделю после выхода книги из печати) он послал новую книгу о России в Петербург пароходом из Гавра, Толстой изумляется: неужели с ее автором обходились в Зимнем дворце так ласково, как он это изображает в книге?

Однако у начальства были другие виды. В записке, датированной 19 июня 1843 г., министр просвещения С. С. Уваров изложил свой взгляд на книгу Кюстина и способы борьбы с нею: не опровергать Кюстина впрямую и от лица русских, но найти в Париже, "где -- при соблюдении некоторых предосторожностей -- все покупается и -- при наличии определенной ловкости -- все продается", именитого писателя, купить его услуги и издать под его именем труд, который Уваров брался написать сам, -- апологию российского государственного устройства, зиждущегося на неразрывной связи императора и его I народа (той самой связи, в которой дерзнул усомниться Кюстин) в связи с чем в сентябре 1843 г. в Париже была выпущена (анонимно) брошюра русского дипломата польского происхождения К. Лабенского "Реплика о сочинении маркиза де Кюстина "Россия в 1839 году", сочинение русского автора", присланная из Петербурга в русское посольство в Париже и вверенная Н. Д. Киселевым попечению Я. Н. Толстого, который и занялся ее изданием ***.
Сам Толстой, однако, был не слишком доволен в эту пору брошюрой Лабенского: "Рукопись написана превосходно, но она ничего не опровергает,-- жаловался он Бенкендорфу 2/14 сентября 1843 г.,-- это не более чем блестящее и очень пространное рассуждение о духе сочинения Кюстина вообще, рассуждение с немалыми претензиями, чересчур чопорное, чересчур манерное и, простите мне это выражение, слегка притянутое за волосы.
Не так пишутся обычно подобные памфлеты; это -- великолепная сатира, которой недостает только рифмы". Затем в дело опровержения Кюстина российские дипломаты подключили и французского журналиста Ж. Шод-Эгу, чей критический разбор появился в журнале "Revue de Paris" 31 декабря
Если Толстому и Лабенскому опровержения были заказаны, то Н. И. Греч написал свое "Рассмотрение сочинения маркиза де Кюсти" i на под названием "Россия в 1839 ГОДУ"" по собственной инициативе!; 24 августа 1843 г. он прислал текст своего опровержения из Германии! управляющему III Отделением Л. В. Дубельту, а месяц спустя начальних Дубельта Бенкендорф, внеся в текст Греча незначительные поправки, одобрил его, и вскоре оно вышло в свет на двух языках -- на немецком в конце ( 1843 г., а на французском-- в январе I844I'•> незадолго до брошюры!
Но эта публикация эта сопровождалась громким скандалом, так как из-за нескромности Греча европейская публика узнала о причастности ' к ней российских властей (причастности, которую те вовсе не стремились!

Univ_0022

Дело в том, что со времён царствования Екатерины II в России сложилась традиция своего рода заискивания, или, как говорили в Советском Союзе, низкопоклонства перед Западом. Все русские государи со времён Екатерины II изо всех сил пытались понравиться европейской публике, и устраивали для этого целые спецоперации.

Екатерина II Алексеевна, она же урождённая София Августа Фредерика фон Анхальт-Цербст-Дорнбург (Sophie Auguste Friederike von Anhalt-Zerbst-Dornburg), пришла к власти, мягко говоря, не совсем легитимным путём, устроив в 1762 году военный переворот, и с помощью гвардейских офицеров отправив на тот свет своего супруга Петра III.

!!) самозванцев, выдававших себя за чудесно спасшегося государя Петра Фёдоровича, и одним из наиболее известных самозванцев был Емельян Пугачёв, возглавивший Крестьянскую войну 1774-1775 годов.

Петр III и Екатерина II

Louis-Michel_van_Loo_001

Портрет Дени Дидро работы Луи-Мишеля ван Лоо (1767).

Выбор императора Николая пал на 49-летнего писателя-путешественника Астольфа де Кюстина, маркиза, выходца из старинной французской аристократической семьи. Маркиз де Кюстин путешествовал по разным странам, а затем публиковал свои путевые заметки, и вся Европа ими зачитывалась, а если вдруг какой-нибудь деятель представал в этих заметках в выгодном свете, это способствовало росту его репутации.

23

Николай I Павлович — император Всероссийский.

В 1839 году император Николай I пригласил маркиза де Кюстина в Россию, где в Петербурге его принимала императорская семья, с ним многократно беседовал сам Николай, а его супруга, императрица Александра Фёдоровна, и старший сын, престолонаследник Александр, даже несколько раз выступали в качестве экскурсоводов.

Затем Николай выделил маркизу де Кюстину фельдъегеря для сопровождения, и маркиз совершил поездку по европейской части России, до Нижнего Новгорода и обратно.

Впрочем, надо сказать справедливости ради, этот сопровождавший французского путешественника фельдъегерь был не столько экскурсоводом, сколько шпионом - он контролировал каждый шаг и каждую встречу маркиза, и изо всех сил старался помешать Астольфу де Кюстину увидеть окружающие негативные явления.

Но француз был не лыком шит, как сказали бы на Руси, и, сумев обвести своего сторожа вокруг пальца, увидел в России вполне достаточно для того, чтобы составить совершенно правильное представление о стране, как мы позднее увидим.

4

Оказалось, что маркиз де Кюстин не стал сочинять хвалебную оду, а написал чистую правду. Как такое могло случиться, сказать довольно сложно: сам маркиз этот вопрос обходит стороной, да и государь император об этом тоже не распространялся, но судя по всему, Николай I, в отличие от своей бабки Екатерины II, сильно пожадничал, и не сошёлся с французом в деньгах.

При этом необходимо особо подчеркнуть, что маркиз де Кюстин решил соблюсти все приличия и моральные обязательства перед принимавшей его царской семьёй, и в его книге нет ни одного критического замечания в адрес императора Николая I как личности, и нет ни малейшей критики в адрес членов императорской фамилии.

10_1_custine

Тем не менее, когда Николаю Первому доставили из Франции экземпляр книги Астольфа де Кюстина, император прочитал его на одном дыхании, пришёл в ярость, и с размаху швырнул книгу на пол.

Кстати, тому, что государь читал довольно объёмную французскую книгу без перевода и без переводчика, на языке оригинала, удивляться не надо - тогдашнее русское дворянство русский язык не любило, и изъясняться предпочитало по-французски, и устно, и письменно, и это было для них легче, чем на нашем великом и могучем.

Рыба тухла с головы. Со своим братом Константином, жившим в Варшаве в качестве наместника Царства Польского, император Николай I переписывался только по-французски. И в своём личном дневнике, найденном после его смерти, Николай I делал записи только на французском языке.

Император Николай I.

Русский царь знал русский язык, но не любил. По-русски он писал только указы для своих подданных, а в личных бумагах предпочитал выражать свои мысли на языке побеждённого Россией Наполеона.

Да и один из главных вождей декабристов, Муравьёв-Апостол Сергей Иванович, русский язык стал учить только в 16-летнем возрасте, после того, как во время Отечественной войны 1812 года чересчур бдительные крестьяне его за французика приняли. Хорошо хоть его гувернёр-француз (!) по-русски хорошо разговаривал, и отбил барчука у тёмного мужичья.

1370261241_111

По вышеуказанным причинам у маркиза Астольфа де Кюстина во время поездки по России не возникало языкового барьера - с любым русским дворянином можно было свободно побеседовать по-французски. Но не будем дальше отвлекаться, и вернёмся к прерванной теме. Так что же вызвало такое, мягко говоря, неудовольствие, у русского государя?

Маркиз де Кюстин, не переходя на личности, абсолютно правдиво описал СИСТЕМУ - сложившуюся в России общественно-политическую тоталитарную систему самодержавия, и то, как система отражается на поведении русских людей.

Маркиз де Кюстин просто написал всё как есть - когда Россию и русских было за что хвалить, он хвалил, а когда было за что критиковать, он критиковал.

Правда о господствовавшей в России системе тоталитаризма, всеобщего страха и раболепия настолько колола глаза Николаю I, что даже несмотря на свой собственный идеальный образ в этой книге, он стал считать маркиза де Кюстина своим личным врагом.

0_a7c98_7e03a6a1_orig

Они до мельчайших деталей проанализировали книгу маркиза, выискивая какие-либо неточности, и выявили у де Кюстина всего лишь 3 (три) грубых ошибки в описании российского быта, нравов и царствующих особ:

1) де Кюстин пишет, что Николай носил корсет, хотя в действительности он его не носил;

NN1870-eRaul_krestyane_nijegorodkoy_gub

Тем самым внимание общества отвлекалось от конкретных проблем, которые затронул Астольф де Кюстин, и переключалось на разные пикантные подробности из его личной жизни, которые не имеют к делу никакого отношения. Многие люди на это ведутся, не понимая простую вещь: если правду говорит нехороший человек или даже вообще какой-то адский злодей, правда от этого не перестаёт быть правдой.

Факты всегда остаются фактами, и не зависят от личности того, кто эти факты сообщает. Поэтому в Европе отделили мух от котлет, и книга маркиза Астольфа де Кюстина стала настоящим бестселлером, её читали все умеющие читать, а на европейских дипломатов, направлявшихся на работу в Россию, даже была возложена обязанность перед поездкой прочитывать эту книгу.

Чем важна книга маркиза де Кюстина современному читателю? Прежде всего тем, что это абсолютно объективный взгляд на нашу страну и на нашу историю, взгляд со стороны, который помогает обратить внимание на то, на что мы сами обычно внимание не обращаем, и чего сами не замечаем (или предпочитаем не замечать).

2017-01-09_175239

Кроме того, некоторые российские особенности, отмеченные маркизом де Кюстином, не потеряли своей актуальности и позднее. Возьмём несколько цитат для примера:

Вам это ничего не напоминает? А ведь написано было в 1839 году…

Понравилась статья? Подпишитесь на канал, чтобы быть в курсе самых интересных материалов

Читайте также: